НАМ НУЖНЫ НЕ СКРЕПЫ, А КРЮКИ

0

Константин Ковалев-Случевский: «Русь начала распадаться, как только к нам пришел многоголосный партес»

Лауреат Патриаршей литературной премии – 2018 писатель, историк, телеведущий Константин Ковалев-Случевский в интервью «Православной Москве» рассуждает о том, как описывать жизнь замечательных святых, может ли настоящая литература обойтись без Православия, и в чем важность унисона.

– Константин Петрович, как бы вы определили жанр своих книг в серии «Жизнь замечательных людей»? В чем, на ваш взгляд, главное отличие жития святого от документально-художественного изложения его жизни?

– Житие святого, как правило, напрямую не связано с историческими фактами. Во многих житиях не указаны даже годы жизни, конкретные города, поселки или деревни, где происходили те или иные события. Есть только рассказ о духовных подвигах, чудесах, знамениях. Именно этим житийная литература в первую очередь отличается от подробной биографии. Конечно, для современного светского читателя важно нащупать грань между житием и биографией. Эту грань я определяю как жизнеописание; их я и создаю. Моя задача при этом – сохранить духовность содержания и описание подвига, дополнив их фактологией: когда человек жил, что он делал, как это было связано с событиями соответствующей исторической эпохи (какие военные действия велись, когда святые отцы благословляли на битву; какие принципы строительства практиковались, когда возводился такой-то город или крепость).

ЕСЛИ ЛИТЕРАТУРА СОЗДАНА ПРАВОСЛАВНЫМ АВТОРОМ, ЗНАЧИТ, ОН ВОПЛОТИЛ ТАКОЙ ОБРАЗ ГЕРОЯ, ТАКИЕ МИРЫ, ПОСЛЕ ЗНАКОМСТВА С КОТОРЫМИ В ДУШЕ ЧИТАТЕЛЯ ЧТО-ТО МЕНЯЕТСЯ В ВЕРНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Жанр жития или агиографии жив и очень популярен. Он востребован читателем именно в форме жизнеописания. Людям не хочется жить в мире иллюзий и фэнтези! Поэтому жанр своих книг в серии ЖЗЛ я определяю как научно-художественную биографию. Это означает полное соблюдение исторической правды и всех фактических данных, но при этом подразумевает художественное изображение событий.

– Как вы относитесь к такому явлению, как «православная литература»? Насколько оправдано само это понятие, если мы говорим о художественных произведениях?

– В XIX веке многим искренне верующим православным литераторам, конечно, и в голову не могло прийти назвать себя «православным писателем». Это было бы с их стороны странным. В первую очередь в этом ряду имена Пушкина, Достоевского, Гоголя… Я не сторонник искусственного прибавления слова «православное» к чему-то еще, будь то «православная литература», «православная фотография» или даже «православная история». Настоящая литература создает миры и питает человека образами и притчами. Разумеется, внутри этих миров может произрастать православное семя. Сегодня многие писатели рассказывают о чем-то важном вроде бы грамотно, все персонажи у них существуют. Только вот литературой их произведения назвать нельзя. Почему? Не хватает некоего «четвертого измерения», полета в Космос. Создается очередное трехмерное пространство, но для литературы этого мало!

Здесь бы я, пожалуй, сказал так: Православие и литература сосуществуют так, что литература может обойтись без Православия, и наоборот. Если литература создана православным автором, значит, он воплотил такой образ героя, такие миры, после знакомства с которыми в душе читателя что-то меняется в верном направлении. Он становится верующим, начинает понимать, что такое – Путь, Истина и Жизнь.

– Какие черты характера, по вашим наблюдениям, сопутствуют приближению к святости?

– Путь к святости зримо изобразил преподобный Иоанн Лествичник, описавший Лествицу в небо. Кто-то падает в начале пути, кто-то в середине, а кто-то уже и руку протянул в Царствие Божие, и все равно падает. Почему? Господь дал нам всем невероятное право выбора и свободы. Долгие годы у меня ушли, чтобы понять, что такое – жизнь православного человека. Это ежесекундный выбор между пшеницей и плевелами! Вы творите что-то доброе и даже святое, помогаете многим людям, а через минуту совершаете гадость. Умение постоянно выбирать пшеницу – это и есть святость. Точнее, не умение, не навык, а состояние, когда человек достиг таких духовных вершин, что даже не знает, что такое плевелы.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших работах по истории духовной музыки.

– Только что закончил книгу «Загадки древних крюков». Она в популярной форме повествует об исторических русских певческих иероглифах. Там я рассматриваю, как, начиная с Х века и заканчивая нынешними днями, пытались спасти и напечатать крюковые ноты. Но в конечном итоге это не удалось: победила итальянская нотная грамота. Она очень совершенна, но мне жаль, что мы широко не пропагандируем нашу старинную нотацию.

– Вы сравнили древние крюки с иероглифами?

– Я употребил это слово не случайно. Некоторые говорят: «Что за иероглифы? Мы что, японцы или китайцы»? Иероглифы означают буквально «священные письмена», они придают текстам сакральное значение. Точно так же крюк в знаменном пении именовался тайносокровенным. Крюковая знаменная нотация была присуща только Руси. Из Византии мы получили богослужебное пение. Но как его фиксировали? В IX–XII веках знали на память: достаточно было простых помет над текстом, чтобы правильно петь. Уже потом появилась знаменная нотация, больше нигде в мире ее нет. Мы обладаем уникальной нотной грамотой, которую нужно беречь и о которой нужно много говорить. Ею сегодня пользуются миллионы людей по всему миру – например, старообрядцы, живущие в разных странах.

УМЕНИЕ ПОСТОЯННО ВЫБИРАТЬ ПШЕНИЦУ – ЭТО И ЕСТЬ СВЯТОСТЬ. ТОЧНЕЕ, НЕ УМЕНИЕ, НЕ НАВЫК, А СОСТОЯНИЕ, КОГДА ЧЕЛОВЕК ДОСТИГ ТАКИХ ДУХОВНЫХ ВЕРШИН, ЧТО ДАЖЕ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ ПЛЕВЕЛЫ.

Еще одно чудо крюкового знаменного пения заключается в том, что оно было унисонным. Представьте себе, например, Москву XIV века. Еще не сорок сороков, но много-много храмов. Воскресный день. Восемь часов утра. Во всех храмах начинается Литургия, и везде поют одно и то же в унисон. Как-то раз я встретился в Риге со старообрядческим старцем Иваном Заволоко, который занимался крюковым пением. Он сказал потрясающую вещь: унисонное пение, возможно, было единственной силой, которая спасала древнюю Русь. Как только появилось многоголосие, Русь стала распадаться. Ведь партесное пение предполагает  разные голоса, которые могут даже противоречить друг другу. Это очень интересная идея, затрагивающая целые культурологические пласты!

Анастасия Чернова

СПРАВКА

Константин Петрович Ковалев-Случевский – российский писатель, историк, культуролог, телеведущий. Профессор Института журналистики и литературного творчества. Член Общественного совета при Министерстве культуры Российской Федерации Член почетного комитета Центра русского языка и культуры (Париж, Франция). Член Попечительского совета «Елизаветинско-Сергиевского просветительского общества».

Первые очерки и рассказы, литературно-критические и публицистические статьи писателя были напечатаны в 1978 году, в период работы (после окончания исторического факультета МГПИ) корреспондентом отдела литературной жизни еженедельника «Литературная Россия». В начале 1980-х годов руководил Клубом любителей книги в Центральном Доме архитектора в Москве, редактировал «Альманах библиофила» и сборник «Встречи с книгой». С конца 1980-х до середины 1990-х годов – научный сотрудник Института мировой литературы имени Горького РАН, ученый секретарь Пушкинской комиссии и первый главный редактор издательства «Наследие» ИМЛИ РАН.

Почетный председатель жюри Международных литературно-творческих фестивалей русскоязычного зарубежья им. Чехова в Греции. Постоянный и многолетний руководитель литературной части жюри Всероссийского детского творческого конкурса «Заглянем в историю вместе» – «Святые заступники Руси». В разное время – автор и ведущий телепрограмм на телеканалах: «Виват, Россия!», «Добрый вечер, Москва!», «Кофе со сливками», «Восемь с половиной», «Канон», «Полчаса о туризме», «Доброе утро», «На огонек», «Деловая Москва», «Церковь и общество» и многих других.

Поделиться

Комментирование закрыто