КИТАЙСКИЙ ПОДСТРОЧНИК

0

Творческий визит в Поднебесную

Ни один Новый год в нашей стране не обходится без символов по китайскому календарю. Эти звери: петухи, свиньи, собаки, далее по списку – уже давно адаптировались под российскую действительность, их расписывают под гжель, под хохлому. Вот только стоит ли нам перенимать традиции этого загадочного для русской души народа? Ведь все у них другое: и луна, и туман, да и Новый год, разумеется. В этом убедилась московская писательница Олеся Николаева, посетившая Поднебесную с дружественным визитом.

Русская Элли в стране мигунов

В начале лета я получила два письма из Китая. В первом, написанном по-русски, меня просили прислать мои стихи для перевода. Во втором – по-английски – спрашивали, не согласилась бы я приехать на фестиваль поэзии в город Шэньчжэнь. Я, конечно, согласилась: отобрала стихи, построенные на вечных понятиях, на метафоре, которая может быть понята в любой культуре и на любом языке (жизнь, смерть, рождение, тело и душа и т. д.), а также поинтересовалась, что это за город, о котором я никогда не слышала. Мне казалось, это какой-то провинциальный городок вдали от известных китайских центров, добраться куда легче всего из Гонконга. Вскоре мне пришло приглашение, и я отправилась в дорогу, совершенно не предполагая, что меня ожидает.

Первым удивлением было то, что китайцы не говорят по-английски. Из-за этого мы чуть не разминулись с человеком, который меня встречал, чтобы перевезти из Гонконга в Шэньчжэнь. В руках он держал мою фотографию, на которой я красовалась в зимней куртке и тяжелом шарфе. Опознать по ней он меня не мог, поскольку теперь моя одежда соответствовала тридцатиградусной жаре. А когда я к нему обратилась с вопросом, он что-то ответил по-китайски и продолжал высматривать кого-то (меня!) в толпе.

Наконец (часа через два) это недоразумение выяснилось, и мы в молчании отправились в путь. Мимо гор, мимо океана, мимо пальм и диковинных цветущих кустов, пока не въехали в огромный город, дома которого упирались в небо, и остановились у гостиницы, перед которой выстроилась стайка людей. Они сразу окружили меня и, улыбаясь, что-то стали говорить по-китайски, то и дело повторяя мое имя. У меня возникло ощущение, которое не проходило до конца, будто я Элли в стране мигунов – доброжелательных, кивающих, улыбающихся людей невысокого росточка, настрадавшихся от злой волшебницы Бастинды.

В прекрасном номере гостиницы мне вручили огромный пакет с книгами – оказалось, моими, двуязычными. На одной странице шли мои строчки, на соседней – их перевод на китайский. Имея большой опыт в практике переводов и издания книг, я была поражена: прошло каких-то четыре месяца с момента, когда я отправила в Китай мои стихи… Все это я и пыталась выразить пригласившим меня людям. Так мы с ними и общались на языке жестов, пока из Пекина уже ближе к вечеру не прилетел прекрасно говоривший по-русски переводчик Ван. Он-то и объяснил мне, что весь фестиваль поэзии проходит под знаком моей книги, и в первый же вечер меня усадили за стол раздавать автографы выстроившимся в очередь читателям. После чего мы отправились в литературное кафе, где на большой площадке развернулось настоящее театральное действо.

«Невозможное» возможно

На экране высвечивалось название стихотворения (на русском), а далее шел китайский перевод. На фоне этого артисты читали стихотворение и пластически выражали его драматургию. Все это ­сопровождалось то звоном колокольчика, то ударами колокола, то журчанием воды, то музыкой, то световыми эффектами… Я сидела потрясенная: никогда не предполагала, что стихотворение может быть претворено в настоящую мистерию! Все явленные на сцене таким образом стихи моей книги слагались в целый спектакль.

Впрочем, и в другие дни происходили подобные театрализованные представления – в Национальном музыкальном театре, в Театральном Центре… Звучала дивная песня, написанная на слова моего стихотворения «Невозможно». В программе это называлось «activities»: выступления, раздача автографов, фотографирование… Как объяснил переводчик, все в городе: тумбы с горящими иероглифами, баннеры – возвещало об этом празднике поэзии и о приезде русской поэтессы.

Пишу я это вовсе не для того, чтобы погордиться. Видит Бог, я сама была изрядно смущена таким пышным и любовным приемом. Ничего подобного я не только не ожидала, но и представить себе не могла. Однако это свидетельствует, как китайцы воспринимают язык художественных образов и сами владеют им, как они относятся к явлениям искусства, которые органично вписываются в ткань их жизни.

Несколько раз мы проезжали по состоящему из сплошных небоскребов Шэньчжэню, и я просила показать мне старый город. Оказалось, такового тут и нет: еще 37 лет назад на этом месте был лишь поселок сельского типа. Все эти огромные махины: финансовые, деловые, торговые, культурные центры – возникли за последние три с лишним десятилетия и привлекли 24-миллионное население. Свидетельство вложенной в трудовую деятельность народной энергии: ни следа депрессии или усталости…

Город Шэньчжэнь (Китай)

Луна, туман, дождь

Посещала я и музеи. В одном из них были этнографические инсталляции: восковые фигуры, изображавшие повседневную жизнь китайцев в разные исторические эпохи. Тут – собирание риса, ловля рыбы, швейные мастерские, брачный пир, жизнь семьи, будни, военные походы, праздники. Трудная, но осмысленная жизнь, повинующаяся высшему закону, будь то даосизм или конфуцианство. А христианство? А христиан в Китае всего процентов пять – 70 миллионов, как сказал мне Ван. И большинство – католики и протестанты.

Мы ходили по залам Национального музея, где выставлены картины китайских художников: в основном это полотна с написанными на них иероглифами.

– Что здесь нарисовано? Что это значит?

– Ну это вот луна (Ван показал на один из иероглифов), а это – туман (показал на другой), а это – дождь (показал на третий).
– Хорошо, а здесь? – мы перешли к другой картине.

– А это… дождь, туман, луна…

То есть это какое-то «мышление образами» par excellence: не слово, не логос, но явление, картинка, метафора, которая вступает в связь с другой, третьей, они перекликаются, переливаются, переплетаются, наконец, взаимоотталкиваются, входят в диалог, «рифмуются» и, в конце концов, образуют нечто целое…

Мне вспомнился фильм Мартина Скорцезе «Silence» о том, как католики веке в семнадцатом обращали в христианство японцев. И там католический священник, который под ужасной пыткой отрекся от Христа и сам стал соблазнителем для попавших в плен других миссионеров, говорит им, что японцы не могут понять Таинства Боговоплощения. А даже если и страдают за Христа, то принимают за Него – Солнце, ибо оно каждый вечер умирает для них и каждое утро воскресает. И вот за него-то некоторые из принявших крещение готовы погибнуть…

Не знаю, насколько соответствует это действительности. Ведь такие впечатления я получила всего за пять дней в Китае. Я просто намекаю на некое иномыслие китайцев, инобытие народа, в чьей нотной грамоте отсутствуют две ноты – фа и си. И оттого так странна для нашего уха китайская музыка… Признаюсь, слушая там китайскую певицу, когда вдруг ее голос сделал непредсказуемый скачок вверх, я чуть не засмеялась в открытую: мне показалось, она шутит, что это пародия. И хорошо, что сдержалась, ибо это оказалась весьма трагическая ария…

Нет у них в религиозном и ментальном опыте и того, что соответствовало бы нашему понятию «юродства», хотя идея самопожертвования им близка и очевидна. Все это наводит на размышление о том, насколько адекватно мы можем понимать их культуру и под каким углом они воспринимают нас. Те ли это «луна, туман, дождь», увиденные мною в музее, которые встретили меня, когда я вернулась в Москву? И те ли это «жизнь, смерть, рождение, тело, душа», которые явились из моих стихов на театральных подмостках Шэньчжэня… Но при любых ответах на этот вопрос непререкаемым остается эстетическое впечатление: радость созерцания, явленная гармония и красота.

Олеся Николаева
Опубликовано: №24 (637) декабрь, 2017 г.

Поделиться

Комментирование закрыто